Трансгресс неизбежен
Почему закрывается театр-студия «ЭТИ»
Саратов часто называют театральным городом. Такую славу формируют не только сильнейшие классические театры, но и та «андеграундная» составляющая, которую обычно называют театрами независимыми.
«ЭТИ» – театр-студия, которая из университетской самодеятельности за несколько лет выросла до уровня городского культурного явления, «застолбив» за собой необычный формат перформанса. Поговорили с ее режиссером Натой Акимовой о том, почему важно получать разнообразный театральный опыт, как понимать перформанс и почему нужно сходить на последнюю постановку «ЭТИ» «Трансгресс».


Независимые театры появляются благодаря инициативе какой-либо творческой команды, которая хочет сделать что-то крутое. Расскажи, как появился театр-студия «ЭТИ»?

Началось все в университете, когда в 2013 году я стала руководителем культмассового сектора Института филологии и журналистики СГУ. Мы делали постановки для Студвесны – не концерты, как это принято, а целые спектакли. В 2016 году моя бывшая однокурсница Аля Грунтовская приехала из Петербурга, где в этот момент училась в магистратуре, чтобы сделать с некоторыми ребятами из культмасса что-то отдельное от университета. Так появилась постановка «Ветер крепчает», которую показали в Сoffee 3. Это был первый опыт, когда удалось выйти за рамки вуза. Сразу после мы сделали постановку для институтской Студвесны в жанре вербатима – это когда текст спектакля создается из интервью реальных людей. Жанр как раз тогда был популярен. Говорили про тех, кто выходит за рамки общепринятого, не соответствует чьим-то стандартам. Монологи собрали в одну постановку – «Лица.doc», которая понравилось всем, кроме жюри: это как-то намекнуло мне, что мы двигаемся в правильном направлении. После этого мы первый раз поучаствовали как свободный коллектив в театральном фестивале «32 мая». А в 2017 году я уехала в Израиль на 4-месячную стажировку в современном театре.

Это было на волне твоего погружения в режиссерство?


Мне почти сразу было понятно, что полноценно в журналистику я не пойду, так как я быстро увлеклась околотеатральной работой. Когда в Саратове начали удаваться какие-то вещи, я решила, что хочу попробовать именно театральную стажировку в Израиле, а не журналистскую. С моим непрофессиональным портфолио я была готова работать в Израиле хоть десятым ассистентом, только бы в этой сфере. Потом я вернулась, сделала последнюю Студвесну и уехала второй раз, снова стажироваться. Тогда мне стало ясно, что из нашего коллектива может вырасти что-то большее. С этими мыслями я по возвращению просто создала чат, и завертелось. Особенно продуктивным выдался 2019 год, было миллион всего – лаборатории и постановки, нам предоставили репетиционный зал, мы подружились с Дмитрием Андреевым [директор саратовского филиала ГЦСИ], который предложил нам создать перформанс на выставке современного искусства в музее Радищева, потом была Ночь музеев. Параллельно познакомились с Екатериной Гольдшмид, художницей, у нее была выставка в «Уровне», где сейчас театр «Грани», и там мы тоже создали перформанс. Так мы потихоньку начали нащупывать, что это такое. А в конце года сделали три показа постановки «Квант» – впервые решились на повтор одной и той же работы, раньше боялись не собрать зал. Потом наступил 2020 год, и мы все долго выходили из затянувшегося карантина. В 2021-м, к счастью, удалось сделать побольше.


Свои последние выступления вы позиционируете как перформансы. Что такое перформанс?

Это сложный вопрос: искусствоведы до сих пор спорят, как конкретно его определить, художники выпускают манифесты, противоречащие друг другу. Мы ищем ответ до сих пор и ни в коем случае не позиционируем себя как эксперты. Если очень поверхностно, то в первую очередь, перформанс – это о том, что перформеры по-настоящему проживают перед зрителями, как живые люди, а не выдуманные персонажи. Например, в апреле у нас был перформанс «Близкодействие», в котором мы рассуждали о бережности. Готовились примерно так: сначала долго обсуждали друг с другом это понятие, анализировали, делились опытом, а потом попробовали просто начать действовать проявляться бережно и небережно. Без обсуждений друг с другом, в живом процессе, они вдруг разделились на жертв и агрессоров – и жили в этом какое-то время, а я просто наблюдала. У перформанса нет сценария, только направление мысли художника, и то не всегда. Это не хорошо и не плохо, просто специфика жанра. Нужно всегда быть готовым к тому, что все пойдет не так.

Каково режиссеру сидеть и смотреть, как «заваливается» его задумка?


Сложно и очень страшно. У нас так было. Мне оставалось только сидеть и наблюдать за своими ощущениями, понимая, что я ничего не контролирую, и всё пошло не так, как должно было. Но это нормально, сегодня энергия есть, а завтра нет. Потом мы миллион раз обсудили ситуацию и поняли, в чем был косяк.
Показ перформанса «Близкодействие»
Как тебе помогло обучение в Израиле?

Первый раз я не сказать, чтобы сильно училась: рассчитывала на одно, а получилось другое. Мне обещали, что у меня будет полноценная стажировка в театре, но почему-то не сказали, что в Израиле никто особо не жаждет объяснять на английском то, что происходит на сцене, какому-то приезжему ассистенту. Это был вопрос языка, ведь репетиции ведутся на иврите. Поэтому я просто ходила в театр, с которым была договоренность по стажировке, помогала с билетами и рассадкой зрителей, и смотрела по три-четыре постановки в неделю. Тогда я поняла, все то, что мы боимся сделать здесь, в Саратове, там – естественно и очевидно. Например, может ли не профессиональный танцовщик, а обычный человек, выйти на сцену и начать двигаться, если стоит такая задача? Да, может. Я это поняла там.

А вторая стажировка? Как она прошла?

Я работала с женщиной, занимающейся театрализованными частными мероприятиями, тоже помогала ей. Параллельно я начала ходить на открытые классы по gaga языку телодвижения, который изобрел хореограф Охад Нахарин. Если коротко описать, это поиск нового телесного опыта. Люди собираются вокруг тичера, и он постепенно дает разные задачи: сейчас, например, мы двигаемся просто в удовольствие, ищем его в своем теле, потом пробуем ощущение, которое они называют grab – это когда мышцы как бы схватываются, напрягаются, но без дискомфорта. Или shake – такая штука, при которой амплитуда между началом и концом движения очень маленькая, и получается как бы тряска. Таких задач в копилке тичеров много, они меняются. Эта практика меня сильно поменяла, потому что я ещё раз убедилась – исследовать движение могут все, и для этого необязательно иметь танцевальное образование.
Все то, что мы боимся сделать здесь, в Саратове, там – естественно и очевидно
Ты приезжаешь с этим знанием в Саратов. Но здесь абсолютно другое понимание того, что можно и что нельзя. Как быть?

Благодаря этому опыту я и стала задумываться о создании перформансов, двигаться в том направлении, в котором хочется мне. Сначала все было наощупь. Сделаем самостоятельно мероприятие? Хорошо. Там собирается 60% знакомых и 40% незнакомых. Появляются положительные отзывы. И ты понимаешь, что всё-таки это возможно: создавать здесь что-то своё. Отклик найдется.

Ты можешь как-то сформулировать, что в Израиле условно было так, а в Саратове не так?

У нас многие хотят, чтобы было понятно. Перед постановкой я всегда обращаюсь к зрителю, говорю, что это нормально, если где-то неясно. Это нормально, если моя мысль, заложенная в перформанс, не считается вами на 100%. Это нормально, если вы будете только чувствовать, но не понимать.

Почему зрители в двух этих странах так отличаются в своем восприятии?

В Израиле все несколько иначе. Я слышала теорию, с которой согласна. Израиль – молодое государство. Ему совсем недавно исполнилось 73 года. У него нет такой обширной истории классического искусства. У нас же есть мнение, что классика – это главное, а все остальное – непонятное и даже маргинальное.
Показ постановки «Ноль. Ноль. Ноль. Один»
Многие воспринимают независимый театр как андеграунд: что это для подростков, студентов, и взрослые туда не ходят.

Верное ощущение, по крайней мере, для нашего города. Если на перформансе присутствуют взрослые люди, мы удивляемся. Это не чья-то бабушка или мама? Ого! То, что к нам редко приходят взрослые люди, не значит, что мы что-то делаем не так. Просто кто-то воспринимает такое искусство, кто-то нет. Одному в ТЮЗ, а другому и к нам зайти можно.

Какая у вас аудитория?

Очень разная. Но все наши зрители достаточно прогрессивные люди, которые читают книги, существуют в Интернете. Они готовы на эксперимент, готовы понять и не понять. После одного из последних перформансов мы попросили зрителей рассказать, что они увидели, и получили потрясающие комментарии. Мысли людей наслоили на мою мысль много дополнительных смыслов. Я подчеркивала, что все они правы и с их версиями все супер. Аудитория театра «ЭТИ» – очень классные, думающие люди, которые готовы воспринимать что-то новое.
В России есть мнение, что классика – это главное, а все остальное – непонятное
и даже маргинальное
Красной нитью сквозь твой рассказ прослеживается мысль – «с тобой все хорошо» и «ты все делаешь правильно». У вас в театре бережные отношения?

Бережность – это очень важно. Ребята говорят о себе, своих травмах, переживая их передо мной и зрителями. Я никогда не скажу в ультимативной форме: «Ты делаешь неправильно!» или «Боже, что за чушь». Если я принесла идею и вижу, что она не работает, я должна поменять идею. У нас очень тепличная обстановка, потому что в перформансах им приходится переживать непростые вещи, и грубость с моей стороны может сильно травмировать.

Что приобщение к «ЭТИ» дает самим перформерам?


Они открывают очень много в себе, но не только положительного: некоторые открытия, которые ты делаешь во время процесса, могут не очень приятно удивить. Это уже вопрос дальнейшей работы: самостоятельной или с терапевтом.
А что это дает зрителям?

Любое театральное событие – это опыт. То, что мы делаем, это опыт, который ты не получишь нигде больше. Вопрос в том, нужен он тебе или нет. Это как выбрать кино: посмотреть какой-то сложный фильм или симпатичный боевик. И то, и то в принципе хорошо. После перформанса часто бывает, что зрители подходят и говорят, что мы затронули что-то личное. Не всем это нужно, не все к этому готовы, и это нормально.

Когда вы поняли, что можете брать за показы деньги?

Первый раз, когда мы сделали мероприятие вне университета, это был депозит. Мы договорились с кофейней, что люди просто должны что-то купить на определенную сумму. Дальше мы начали продавать билеты, потому что у нас нет меценатов и помощников, мы должны окупить техническую часть показа. Все деньги уходят только на это.

Насколько сейчас в Саратове возможно существование независимого театра?

Очень сложно, потому что не хватает пространств – даже склады Рейнеке не работают круглогодично! У нас нет общественных творческих помещений. Нам очень повезло, что когда-то Дарья Кумакова [искусствовед, куратор дискуссионной площадки «Медиатеки М-49»] открыла для нас возможность репетировать и иногда выступать в Доме работников искусств. Но это все, что нам доступно. Дальше – самостоятельный поиск и аренда.
Показ постановки «Поинт» с элементами иммерсивности на складах Рейнеке
Какое будущее у театра-студии «ЭТИ»?

4 августа пройдет наша последняя постановка – «Трансгресс». Мы выбрали замечательное пространство – фотостудию «Культура» на Чернышевского, 94, к3. Она многоуровневая, а это значит, что найдется место иммерсивным элементам. Зритель будет свободен в перемещениях, перформеры – тоже.

Это будет своего рода прощание, потому что потом я переезжаю в Израиль. Сначала мы хотели искать другого руководителя, но поняли, что это бессмысленно, потому что «ЭТИ» – авторский проект. Все это очень грустно, но, чтобы не заканчивать на такой ноте, хочу сказать: ниша независимых современных театров в нашем городе почти не занята, а запрос у аудитории на этот вид искусства есть. Возможно, эта информация подтолкнет кого-то наконец решиться выйти из тени.

Назови главный критерий, который мог бы создать в Саратове благоприятную атмосферу для проявления творческих инициатив.

Сейчас как будто нет единого фона, культурной «экосистемы», например, как в Петербурге, пространств, где художники могли бы работать. Нет критиков и журналистов, которым было бы интересно современное искусство. Я объявила, что театр закрывается, и никто мне не написал «Почему?». Если бы у нас были хотя бы пара человек, которые писали об искусстве, рекомендовали или ругали постановки, нам было бы лучше. Я бы с удовольствием прочитала критический отзыв о своей постановке от стороннего лица, который в этом разбирается. Но таких людей нет или они ходят по другим местам.

Я объявила, что театр закрывается,
и никто мне не написал «Почему?»
Что вы вынесли для себя из этого интересного экспириенса под названием театр-студия «ЭТИ»?

Это потрясающий опыт, с ним я еду в другую страну строить свою карьеру. И это опыт для ребят, потому что большинство уедет отсюда, но они уже знают, как все работает, и если им захочется продолжить развиваться творчески – у них есть серьезная основа. Огромное количество зрителей получило новый опыт на наших постановках, они совершали открытия и испытывали эмоции. Все те препятствия, с которыми мы сталкивались за эти пять лет, отсутствие финансовой поддержки и так далее, я воспринимаю как замечательный опыт, а не как трагедию. По-другому быть и не могло, я не чувствую себя жертвой обстоятельств, и ребята тоже. Я безгранично благодарна этим пяти годам, постановкам и перформансам, труппе и зрителям за то, что все это вообще с нами случилось. Это абсолютно бесценно
Текст: Александра Дьякова
Фото: Анастасия Квинтрадзе, Вячеслав Сторожев, Максим Ветлицкий, Артем Леонченко, Ксения Блинова